рокальные бурундуки дуня и соня в бургундии

на нашем на районе

Thu, 17 Dec 2009 13:36:24 GMT

Thu, 10 Sep 2009 23:21:17 GMT

Эй,
в Сочи
должно быть
сочно?

Даме с собачкой привет.

Ешь витамины,

Свари,
наконец,
варенье.

Не обращай там сильно внимания

На мужчин.
Особенно в белых штанах,

И зрелого поколенья.

В Сочи должно быть не бедно, и звездно.

И каждая – как инжир на ветке.

Серьезно, можно, наверное, просто трясти небо…

Ты уже пишешь заметки?

«Встала в такую рань».

«В ресторане «Планктон» вкусно кормят».

Пусть все в мире притихнет на тон,

Вся эта дрянь,

И тогда я услышу твой голос покорный.

У нас тут скучно,

Не сочно.

и, в общем, совсем сухуми.

Вина не пью, читаю в каком-то безумии.

Думаешь, что? – Вольтера, Гельвеция, Канта? -

Бред…

Этот список муторных магистрантов,

где черным по белому:

«100 баллов. Хребто Анна».

техпомощь

Sat, 22 Aug 2009 18:24:09 GMT

Дунь,
у меня сбились настройки и весь текст съехал.
Поправь, пожалуйста.

Твоя Соня.

Доклад в Черняховске

Sat, 22 Aug 2009 17:28:04 GMT

Дон-Кихоты двадцатых годов

Мое выступление посвящено монографии Г.А.Белой, «Дон-Кихоты революции: опыт побед и поражений». Эту книгу я понемногу читала в течение года, пока писала свой диплом о писателе Борисе Пильняке, авторе первого романа о революции «Голый год». Говорить я буду не сколько даже об этой книге, хотя я обязательно расскажу и о некоторых ее сюжетах, столько о том, к каким мыслям и настроениям она меня подтолкнула.
Эта книга не стала моим увлечением: для этого она слишком академична, добротна и обладает серьезной миной. Хотя многие из ее глав и выводов сделаны с таким обаянием и знанием материала, что оспорить их довольно сложно, а названия глав прилежно олитературены, и могли бы украшать издание НЛО. (Например: «Писатель - «псевдоинтеллигент» как новый исторический тип», «О том, что осталось за кадром: пролонгация сюжета», «Эмоция формы как научная аура левого искусства», «Ложная беременность» (глава об Эренбурге), «Эстетический конформизм» (глава о Пильняке). Каждое название уже содержит идею в свернутой форме, что и неудивительно, так как последнее переиздание относится к 2004 году. Замысел монографии возник в эпоху оттепели, когда исследовательница начала интересоваться литературной критикой группы «Перевал», мало кому известной в те годы, так как почти все ее участники были репрессированы, уличены в троцкизме и меньшевизме. В 1968 году Белая написала книгу «Из истории советской литературно-критической мысли 20-х годов» (Эстетические концепции «Перевала»), но издана она была только в 1985. В 1989 году появилась ее новая версия, куда вошли главы о писателях, которыми занимались критики-перевальцы – о Бабеле, Зощенко, Фадееве, Вс.Иванове, Леонове.
Идеологическая и историческая платформа монографии Белой понятна, ее перестроечный пафос читается между строк; не смотря на это, она стала для меня хорошим учебником в самом традиционном смысле этого слова: из нее можно было почерпнуть какие-то факты, какие-то фамилии, какие-то идеи. И мне кажется, что достоинство таких книг именно в том и заключается, что, в отличие от модных левых изданий, она оперирует не эссенциями, а представляет собой подробное, без интеллектуальных парадоксов и фейерверков, но всегда логичное и внимательное исследование.
То, что я говорю сейчас, наверно, плохо уживается с настроением нашей школы – настроением увлеченности, и все уже немного приуныли. Одно дело рассказывать про мании и одержимости, другое - про университетский учебник: сразу веет рутиной.
Как такая книга при всех ее достоинствах может быть связана с той влюбленностью, которую многие молодые люди испытывают к двадцатым годам, и почему она стала предметом моего выступления в рамках нашей темы?
Я не знаток ни той эпохи, ни литературы того времени. Писать про 20 век я начала только на 4 курсе, до этого в школе и университете я занималась Баратынским, Гоголем, русским романтизмом. Почему я перестала заниматься 19 веком? У меня было ощущение, что занимаясь19 веком, я отстаю от современной проблематики, что «локомотив истории» давно ушел вперед, что вокруг все живут какой-то другой жизнью и интересами, не имеющей ни к 19 веку, ни к его проблемам никакого отношения. 20 век маячил каким-то искушением на горизонте; он все время соблазнял, задевал, провоцировал, хотя сказать, что же именно в нем соблазняло, было сложно. Также было ощущение, что, занимаясь классическим искусством, ничего не можешь сказать о себе самом, а была потребность говорить в первую очередь о себе. Проблема не в том, что, занимаясь 19 веком, я чувствовала себя не в своей тарелке, несостоятельным исследователем или что-нибудь в этом роде: как известно, структуралистские схемы якобы работают с любым материалом. Проблема в том, что я чувствовала себя в конечном счете чужой по отношению к этой эпохе, к этим людям, которые казались удивительно цельными. Их цельность и нравилась, и раздражала. Кроме того, они были гениями. Было не очень понятно, с каким методом подходить к гению.
Все эти чувства очень показательны. Показательно то, что мы хотим заниматься собой, а не объектом. Свидетельствует ли это о кризисе - вопрос.
В современной студенческой среде распространены два варианта отношений человека с искусством.
Есть много студентов и аспирантов, которые занимаются в первую очередь объектом – подходят к нему с позитивистской плеткой и заставляют раскрывать все свои потайные дверки. Они описывают объект скрупулезно, изучают его, классифицируют, при этом их увлечения в личной жизни идут вразрез с тем, чем они занимаются. Например, в выборе объекта исследования у них может быть хороший вкус (хотя позитивисты и без него хорошо живут), но в обычной жизни, за стенами университета они обычные люди, каждую ночь качают тяжелый рок из сети. В жизни они не живут тем, чем занимаются профессионально. Есть наука, а есть жизнь.
Другой вариант – это когда жизненные увлечения и профессиональные интересы полностью совпадают, дублируют друг друга. Интересуется человек современным искусством, ведет соответствующий образ жизни, ходит по галереям, по клубам и в своей науке занимается чем-нибудь отвязным. Искусство, которым он занимается, полностью поглотило его: у него это искусство и на футболке, и в модели сумки, и в речевых конструкциях, и внутри. С точки зрения позитивистов – это как если бы лягушка изучала лягушку. И какой, спрашивается, из этого толк?
У меня, к сожалению, не получилось ни так, ни так. Я не могу заниматься чем-то, не проецируя это на свою собственную жизнь, не могу и полностью отдаться чему-то одному. 20 век совсем не область моих интересов и моей мании: когда я говорю о каком-то литературном явлении – модернистском ли, авангардном ли, то обычно всегда говорю с иронией. Если кто-то при мне начнет обсирать авангард, мне ни холодно, ни жарко; мне за него не обидно. Ему ничего не будет. Можно сколько угодно ругать квадрат Малевича, у него все равно нет лица. Совсем не питаю особой любви к выкрутасам, к зауми. Если мне захочется что-нибудь почитать для себя, то это будет роман 19 века. Вот читаешь какую-нибудь «Барышню-крестьянку» и представляешь, как ты ходишь по тенистой дорожке, и, конечно, эта дорожка будет не такая, как в 20 веке, хотя и дорожки вроде до сих пор есть, и тени.
Наряду с эмоциональным равнодушием по отношению к двадцатому веку и двадцатым годам есть острая потребность высказываться о нем, спорить о нем и дискутировать, так как именно отношение к искусству тех лет определяет твое место в действительности. Отношение к классике ничего не определяет: всем кажется, что она общедоступна, это чтение для школьников, тогда как авангард элитарен, малодоступен, несентиментален.
Но при всем том пиетете, который современный человек должен чувствовать по отношению к культуре тех лет, как к матери, которая его породила со всеми его комплексами и «измами», почему-то писатель второго ряда 19 века кажется хорошим писателем, а посредственное произведение крупного писателя 19 века кажется хорошим произведением… Попробуйте анализировать новеллу Бестужева- Марлинского, и ней будет какое-то дыхание старины, которое, хоть убей, не берется в структуралистские щипцы, а любой рассказ Набокова, даже самый запутанный и вдоховенный, раскладывается на «раз-два».
Писатель 20 века, даже выдающийся, кажется каким-то сомнительным. Он ближе, роднее, его язык понятнее, его проблемы понятнее, тем явственнее выступают его слабые стороны и недостатки, потому что его недостатки – это твои недостатки. Так обращаясь к материалу 20 века, ты как будто возвращаешься к себе настоящему, который сидит за компьютером и пьет кофе, а тот ты, который любит 19 век, продолжает грустно гулять по ни кому не нужным дорожкам.
Уж куда более крупный советский писатель (крупный и в прямом, и в переносном смысле) – Алексей Толстой, а сколько у него халтуры. Почему он сегодня интересует молодых людей – потому что он писатель или потому что «красный граф»?
Мое обращение к двадцатым годам очень симптоматично. Оно соседствует еще с одним увлечением. Вы эту девушку видите на экране. Она здесь висит как портрет человека, неравнодушного к эстетике двадцатых годов и актуальному искусству, которое наследует многим практикам тех лет.
Ей 21 год, зовут Аней. Закончила филологический факультет, русское отделение. Из благополучной семьи. Живет в многоэтажной новостройке с евроремонтом. Любит «Циников» Мариенгофа. Но занимается не чем - нибудь, а духовной поэзией Троицкой семинарии 17-18 веков. Крещеная, но морально неустойчивая. Ничем особенно не увлекается, кроме нижнего белья, высоких каблуков, фотографированием себя и вывешиванием этих фотографий в контакте. Недавно ездила в Сергиев Посад, жила там вместе с паломниками. Вернулась домой и один день была очень православная: сорвала весь фэн-шуй у себя в квартире, икону Сергия Радонежского повесила. С большим воодушевлением рассказывала мне о том, что на исповеди у нее набралось больше грехов, чем у всех остальных.
И я спрашиваю - что забыла эта девочка в Троицкой семинарии. Почему она сидит в архивах целыми днями и занимается какой-то древностью?
Потому что модно увлекаться чем-то странным, малодоступным? Этот образ работает только на контрасте с духовными стихами и православием, сам по себе он слишком приелся, поэтому Аня периодически его чем-нибудь подновляет. То есть в своем профессиональном занятии она увлекается собой.
Итак, человек, увлекающийся двадцатыми годами, страдает нарциссизмом. Это нервный, неустойчивый субъект. Его истерики регулируются обычно походом в магазин и покупкой одежды или мебели, хотя сам он все время смеется над своим потреблением. У него есть какие-то деньги. Он любит комфорт, и, по сути очень буржуазен. Основные его потребности – социальной реализации, но при всей своей нервности ему бывает сложно адаптироваться, и он довольствуется развешиванием плакатов на какой-нибудь выставке. Хотя душа такого человека просит большего: она просит и эстетики, и признания, и маргинального статуса, и еще политического маргинального статуса было бы неплохо. Этот человек бывает очень активен, а бывает очень пассивен. Он может много пить, и в девяноста девяти случаях из ста он курит. Он легко и сильно увлекается, но быстро остывает. Он все время рассматривает себя в зеркале, и в том числе в зеркале культуры двадцатых годов, совершенно не удовлетворен увиденным, и если честно отдаст себе во всем отчет, придет к характерному для двадцатых годов культу силы и насилия. От человека того времени его отличает в первую очередь то, что у него в жизни все благополучно. Можно сколько угодно ругаться в адрес кого угодно, тебя не расстреляют. Голодать не надо, воду кипятить не надо.
Современный молодой человек обязательно увлекается двадцатыми годами, если он не совсем лох. Во всяком случае он должен что-то знать про то время. Если ты не знаешь, в каком году родился Пушкин, это не так страшно. Гораздо страшнее не знать, кто такой Эйзенштейн, или ничего не знать про башню Татлина, тогда ты не свой.
Мне всегда про Аню говорят, что она очень красивая. Я всегда очень радуюсь. Потому что с одной стороны, я ее очень люблю, и потому, что мне кажется, что все эти люди подвержены определенной моде – моде на такой вот образ. Итак, Аней очень легко увлечься. Двадцатыми годами тоже очень легко увлечься. В этом смысле у меня средний вкус. Сколько всего было в двадцатые годы - и попытка введения нового алфавита, и календаря, и революция, одна, вторая, гражданская война, банда Махно, потом все эти бесконечные кружки, теории, споры, дуэли, скандалы, эпатаж, черт знает что…кино опять же. Историю литературы можно не читать, можно просто рассказывать анекдоты, что в общем-то и делают. Успех этому курсу литературы обеспечен заранее. Рассказывают историю культуры. Про то, как Ремизов пришивал себе обезьяний хвост. Про то, что Шкловский в юности был террористом и поджигал машины. Про то, как он хотел бежать в Финляндию и даже написал письмо Репину, прося его о покровительстве, но оно было написано по новой орфографии, и Репин этому бесстыднику отказал в грубой форме. Люди двадцатых годов предлагают готовые рецепты - как жить, как шутить, как любить, как ненавидеть. Их реакции и поступки, их образ жизни легко копировать.
На фоне всего, что я рассказала, книга Белой выглядит тускло. Она написана пожилым человеком, интеллигентной женщиной, которой вряд ли нравится Бабель, потому что он совмещает войну и эротику. Ей не нравится и Пильняк со своими «венерическими анекдотами», как сказал Берковский. Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ей нравится вся эта литература, нашпигованная телом, эросом, жестокостью. Если ей не нравится тело, эрос и жестокость, то что же тогда там может нравиться? Либо исследовательница не говорит правды, либо ее увлечение составляет теоретизирование, исследование социо - культурного процесса, изучение проблем литературы в отрыве от плоти этой литературы – и, в конечном счете, она стоит рядом со студентом-позитивистом, о котором мы говорили. Нет читателя, который переживает текст.
Эта книга задевает меня контрастом исследуемого материала, наглого, крикливого, смешанного и деликатности подхода, необъятности литературы 20-х годов и выбором исследовательницы не самого эпатажного ее проявления – критиков - перевальцев. Современный человек, увлекающийся двадцатыми годами, не увлечется этими ребятами. Они какие-то серые мышки. Кто они? Это критики Д.Горбов, А.Лежнев, Н. Замошкин, С.Пакентрейгер, писатели И.Катаев, М.Пришвин, Б.Губер, Н.Зарудин, Э.Багрицкий. Многие из них евреи. Куратором и вдохновителем был А.Воронский, редактор журнала «Красная новь». Названия их книг традиционны и веют чем-то прекраснодушным: «Поиски Галатеи», «Разговор в сердцах», «Заказ на вдохновение», «Искусство видеть мир».
Перевальцы воспринимали свое время как новый Ренессанс. Их Белая и называет «Дон-Кихотами революции». Молодые перевальские критики представляли собою поколение, которое было выдвинуто вторым периодом революции, когда гражданская война оставалась позади, и наступал период становления революционного государства. На фоне характерной для 20-х годов групповщины «Перевал» представлял собой именно антисектантское, стремящееся к широте взглядов, к осознанию преемственности содружество. Он создавался как модель «нормальной литературной жизни» в тяжелых условиях.
Что они говорят?
«Художник должен быть всегда со своим классом. Но он обязан идти субъективным путем, не удовлетворяя ни одного требования, пока оно не вошло в его внутренний мир, пока оно не стало его внутренним жестом. Здесь пролетарский художник должен быть пушкински высокомерен».
«Человек, пребывающий в полной внутренней гармонии со своим классом, никогда не познает его в образах искусства. Ему как художнику нечего будет сказать. Только человек, остро ощущающий текучесть бытия своего класса, ограниченность его, остро ощутит и само содержание этого бытия. В этом смысле художник по самой своей природе двоедушен. Он всегда в разрыве со своим классом, даже в том случае, когда по-видимому выражает только его». Д.Горбов.
«Значительное количество рукописей написано литературно, грамотно, гладко и со знанием новейших технических приемов, тем не менее их общий недостаток бросается в глаза. Пишут батальные картины из периода гражданской войны, рассказывают удивительные, необыкновенные случаи, тут и расстрелы, и чека, и белогвардейцы, и кулаки, и генералы белых армий, но забывают, что нет еще художества в простом описании эпизодов, занимательных рассказах, если в них нет значительной художественной мысли». А. Воронский.
Воронский серьезно относился к революции и всю жизнь был связан с революционной борьбой. «Благо революции превыше всего и иных постулатов у меня нет». Воронский был профессиональным революционером, марксистом, ленинцем, но его продолжали интересовать вопросы связи литературы и идеологии, снимает ли революция вопрос о творческой личности, какой быть литературе будущего. Он считал, что художник должен приподнимать над действительностью. Но при этом он оставался человеком своего времени, преступившим некоторые гуманистические нормы: «В великой социальной борьбе нужно быть фанатиками. Подавить беспощадно все, что идет от маленького зверушечьего сердца, от личного, ибо временно оно вредит, мешает борьбе, мешает победе». То есть речь идет о том, что в искусстве дозволено несколько большее, чем в жизни. Идеалистическая позиция.
Позиция перевальцев двадцатых годов заинтересовала меня прежде всего в связи с особенностями моего отношения к 20 веку. Они выражают как бы взгляд людей двадцатых годов на себя со стороны и одновременно изнутри. Их ракурс зрения близок, потому что позволяет провести аналогию с нашим временем, вглядывающимся в двадцатые годы, любующимся им, и сознающим как свою тотальную от него эстетическую зависимость, так и желание преодолеть ее.
Не будем забывать, что этих людей Белая называет Дон-Кихотами, но понять – распространяется это название на всех без исключения героев книги, или только на перевальцев – невозможно. Вообще люди двадцатых годов меньше всего ассоциируются с Дон-Кихотом. Люди, которых выдвинуло это время, прежде всего прагматики. Они сумели где-то дать слабину, где-то приспособиться, где-то подмазаться. Они сумели своровать плохо лежавший мешок зерна и выжить. Пильняк писал своему другу Д.Лутохину, чтобы он в письме Луначарскому «залил соловья про революцию». Либо они воевали, но убивали не воображаемых чудовищ, как Дон-кихот, а потных немцев сначала на первой мировой, потом реальных белогвардейцев на гражданской. Конечно, не все были людьми дела, или деловыми людьми. Кто-то пришел из тонкого слоя высокой культуры, как Пастернак, но удивительным образом влился в новую советскую действительность, но каждому это чего-то стоило. У каждого была деловая жилка. Кого-то она больше мучила, кого-то меньше. Скорее это были люди, в которых парадоксальным образом сочетались Дон-Кихот и Санчо Панса. Недаром и сам Донкихот это двойственный образ. Он не может обойтись без Пансы. Его литературные соседи более самостоятельны: Донжуан не связан так тесно с Лепорелло, Фауст с Мефистофелем, а Гамлет с Горацио.
(смотрим картинки)
Если посмотреть их портреты и попробовать примерить образ Дон-Кихота на каждого из них, вне зависимости от сходства, то может получиться забавно. Кто-то из них Дон-Кихот, а кто-то чистый Санчо Панса.
Если думать о том, каким бы мог быть Дон-Кихот в современности, в трактовке современного автора, например, каким бы изобразил его современный режиссер, то я думаю, что он бы сделал его хитроумным сумасшедшим, который притворяется сумасшедшим. У этого современного «дон-кихота» должен быть корыстный интерес – от самого низкого до самого высокого корыстного интереса. Он может быть гениальным актером, внушающим себе некую идею, но внутренне не верящим в нее. В этом Дон-Кихоте в трактовке современного режиссера должна соединяться искушенность и средний, не очень хороший вкус (а у Дон-Кихота не очень хороший вкус), постоянная игра и правдоискательство, чувствительность эстетического субъекта и целеустремленность танка, которой может позавидовать сам современный режиссер. Короче, это должен быть какой-то сложный образ, который противоречит строгой чистоте, цельности и даже трафаретности героя Сервантеса. Современный человек не сможет передать эту чистоту и цельность сложной самой по себе, он обязательно сделает из нее другую сложность, свою собственную. Г.А.Белая употребляет название «дон-кихоты» в самом простом смысле – идеалиста, чей образ мира не совпадает с образом мира вокруг него, не отягощая его лишними ассоциациями.
Она имеет в виду прежде всего то, что все герои ее книги, окрыленные вначале новой действительностью, всем новым, что предлагала художнику наблюдаемая им жизнь, затем оказались в плену своих иллюзий, не заметили наступления тоталитаризма, и либо канули, либо пришли ему на службу. Слепота, одержимость подчеркивается Белой. Идеализм. Бабель был любовником жены Ежова до самого конца. Нашел, называется, себе Дульсинею. Вся группа «Перевал» до самого конца отстаивала интересы свободного искусства в полемике с Раппом. Сюжетов очень много.
В книге Белой очень много фамилий, очень много людей, они все очень разные, разными биографиями, разного социального происхождения. И всех она называет Дон-кихотами. Но никто из этих Дон-кихотов не создал своего большого романа, который бы остался в истории литературы, - ни Эренбург, ни Федин, ни Пильняк не создали своего большого эпоса. Они оказываются какими-то мелкими дон-кихотами, чей донкихотизм задан эпохой, но не личностью. Как вот есть «Гамлет Щигровского уезда», так и Дон-кихот тоже получается какой-то уездный.
Главная проблема книги Белой, ее главный вопрос состоит в том, могло ли быть искусство советской России свободным, могло ли оно пойти по другому пути развития, совместив в себе общедоступность, демократичность и мастерство, тенденциозность и гуманизм. Этого вопроса Белая не формулирует прямо, но из судьбы критиков-перевальцев и А.Воронского вытекает именно такой вопрос.
И на этот вопрос как будто бы дает ответ наше время – потому что наше время – это реализация мечты двадцатых годов о свободном и левом искусстве.
Если мы говорим о 20-х годах, почему ими сегодня увлекаются: увлекает напряженность полемики, увлекает взаимосвязь искусства и политики, смелые решения, контраст смелых решений с трусостью и конформизмом. Увлекает контраст величия стремлений, утопических по сути, с разнообразием и жестокостью самой жизни, которая ставит на место. Но что увлекает больше – утопические стремления или прагматизм? Что интереснее – что человек хотел строить коммунизм или что его расстреляли? Увлекает масштаб произошедшего поражения. А сейчас мы живем в то время, которое тоже всех поставило на место, мы как бы переживаем то поражение как свою собственную победу, используя при этом на всю катушку приемы, идеи тех лет. Полная эстетическая зависимость при полной идеологической свободе. Никто не мешает вдруг резко поменять мнение, каждый может менять в контакте политические взгляды с одних на другие. Причина смены этих политических взглядов тоже эстетическая. Политика вообще не сильно интересует современных людей, их интересует успешность любым способом, в любой форме и маргинальная ангажированность.
Увлечение двадцатыми годами ассоциативно связано с риском, опасностью, бескомпромиссностью. Оно дает какой-то внутренний драйв, но при этом совершенно безопасно. Оно сразу дает ощущение причастности ко многим проблемам, даже если ты знаешь только один факт или один сюжет. Оно дает иллюзию элитарности и одновременно широты взглядов. Оно демократично, так как лежит на поверхности: ты можешь взять фотоаппарат и пойти фотографировать помойки. Когда мне говорят – пошли фотографировать помойки, а давайте покрасим траву в фиолетовый цвет и устроим фотосессию, я про себя думаю – сколько можно, ведь это все было еще в двадцатые годы. Когда при мне с воодушевлением говорят о том, что актеров в кино нужно заменить типажами, людьми с характерной внешностью, кинематографическими натурщиками, то в этом слышится отголосок идей двадцатых годов, теоретика молодого советского кино Л.Кулешова и Эйзенштейна.
В двадцатые была диктатура левого искусства. Сейчас в искусстве диктатура левых приемов. В моде левые писатели. Эти левые писатели увлекаются двадцатыми, они увлекаются всеми героями книги Белой, как по учебнику. Они вполне удовлетворяют требованием критиков-перевальцев, их мечтам о новом реализме. При этом они уже покрылись модным лоском, участвуют в фотосессиях в журналах чуть ли не с фиолетовой травой.
Качество произведения искусства сильно не волнует. Поражает отсутствие чутья к искусству, ощущение искусства как деятельности особого рода. Появляется как бы новый исторический виток, когда возникает требование органицизма. И это требование, конечно, донкихотское.
Возможно ли в наше время возникновение некой внутренней подрывной силы, которая могла бы как критики-перевальцы отстаивать в своих художественных и научных требованиях другие ценности?
Тут, мне кажется, тоже есть два варианта.
Культура, завороженная двадцатыми годами, стоит между комфортом, рынком и левыми приемами. Можно либо радикально усилить эти левые примы, и таким образом возникнет новый Рапп, Мапп и так далее, либо отказаться от них окончательно. Потому что если не делать ни того, ни другого, мы вернемся вот к этой картинке. (Аня).
Однако если в двадцатые годы все споры были громкими, сейчас совсем не хочется претендовать на громкость. Дон-Кихот это ведь тоже громкая фигура, от него много шуму. В то же время почему-то не хочется жертвовать опытом двадцатых годов и полностью отказываться от него, как от содержания своей личности. Наверно, это значило бы притворяться. Но ведь основная черта донкихота – это притворство. Донкихот сам решает, притворяться ему или нет, играть или нет.
Остаются пафосные опросы – но ведь Дон-Кихот должен задавать пафосные вопросы.
Как заниматься историей литературы того времени? Писать ли подробную историю каждого писателя и его творчества, и тогда окажется, что никакой политики вообще нет, законы существования произведения искусства сложнее и богаче. Но тогда есть опасность, что тебя обвинят в недалекости. Или продолжать писать большой исторический нарратив, но как тогда не свалиться в политику, как это делает Белая, при всем том, что ее книга и талантлива, и в ней много глубоких замечаний. Остается еще третий вопрос – как жить на фоне того, что происходит? Продолжать смотреться в зеркало двадцатых годов?
Вот эти вопросы кажутся мне важными и интересными.

Tue, 07 Jul 2009 19:46:56 GMT

По поводу всяких разных там специалистов:
-Что вы обычно говорите человеку, который закончил философский факультет?
-Две картошки и бигмак,пожалуйста.

Тихвинская Божья Матерь и противозачаточный компот

Tue, 23 Jun 2009 21:55:29 GMT

Пильняку понравился бы такой сюжет.
Сидим с папой за трапезой в тихвинском монастыре, подают компот, странный.
-Пей, - говорит папа девушке напротив и зыркает на ее молодого человека, - это противозачаточный компот.
Рядом рюмка кагора.
-А это, - смеется папа, - компот наоборот.

Пуля - дура

Thu, 28 May 2009 21:36:35 GMT

"Пуля" - так в народе, оказывается, называют Пулковскую гостиницу, недалеко от которой мы живем; потому что в девяностые там стреляли кого надо. Пуля стоит тридцать рублей. А любую машину можно вскрыть металлической линейкой, только вот бэху сложновато. За последние два месяца в Московском районе преступность выросла на 17 процентов, - утверждает бывший десантник Кирилл, с которым мы сидим на скамеечке в два часа ночи. Советует купить электрошок. У Дуни это явно вызывает восторг.
Настоящие десантники не разбивают бутылки об голову, а покупают девушкам по сахарной трубочке. И предлагают прокатить по городу со скоростью 180 км в час, предварительно рассказав, как недавно сбили старушку. Пидоров не любят и ругательно зовут их "жопниками". По сведениям Кирилла, через десять лет в стране будет 80 процентов пидоров и двадцать - натуралов. В одной высотке на Орджоникидзе целых два этажа "жопников", а на Сенной - целая шайка. Мои вялые либеральные попискивания по поводу того, что все жопники разные бывают, были прерваны на полуслове. У Сонечки с Дунечкой медленно проплывали в голове прекрасные образы Уайльдов и Верленов.
-А чем вы занимаетесь? - спрсили ребята.
Сонечка с Дунечкой хором ответили: - Филологией! и аккуратненько затянулись сигаретками.
-А это типа че?
-Это типа язык русский, литература русская.
-Хаха, - одобрительно ухмыльнулся десантник, - так вы типа того, самые русские что ли?
Через день, выходя за сигаретами в магазин 24 часа, Сонечка познакомилась с симпатичными мальчиками, только что отсмотревшими в соседнем кабаке финал Лиги Чемпионов. Ей пришлось долго доказывать, что ее имя самое что ни на есть русское. Она даже ввернула что-то жалкое про древнегреческую мифологию и трех харит. Мальчики втроем грозно посмотрели на нее и сказали:
-Зачем ты врешь нам, Марина?
Сонечка была в ударе и даже разрешила проводить себя до дома. Один из мальчиков вдруг загоготал и мечтательно произнес:
-Только я вот я не представляю, как ты с нами тремя целоваться будешь?

Дунечка в этот момент корпела над поэтами Троицкой семинарии.

На город уже спустилась ночь, мягкая и теплая. Один из мальчиков поцеловал Сонечку на прощание, а другой облил пивом.

-Мы слишком много читаем пидоров, - сказала Дунечка грустно, ставя чайник. Так прошла неделя.

В моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне.

Wed, 20 May 2009 17:02:37 GMT

Соня курила, а Дуня придумывала классификацию мужчин:
а) мужчины, которым никогда не дашь
б) мужчины, которым можно дать только с гондоном
в) мужчины, которым можно дать без гондона только в пьяном состоянии
г) мужчины, с которыми ты можешь когда угодно и без гондона
Тут Дуня задумалась, Соня посмотрела на нее, затянулась. Дуня тоже взяла сигарету, и сказала загробным голосом:
-Пункт Д. Мужчины, которым ты не пикнув дашь в жопу, а потом не пикнув возьмешь в рот.
Соню всегда коробит от таких высказываний. Жопа там и так далее. Соня внутренне сжалась, но не подала вида.
У Сони есть одно средство от смущения. Это задумчивость. Когда вам становится немножко не по себе, нужно задуматься об этом так, как будто вы сочиняете доклад на эту тему для заседания секции древнерусской литературы Пушкинского дома. И Соня задумалась.
- Ну, смотри. Все-таки любая классификация полная лажа. Те мужчины, которые у тебя стоят под пунктом Д, у меня могут быть под пунктом Б или В, или не дай бог - А. Так что нет ничего объективного. Но...Что-то подсказывало Соне и Дуне возможнсть существования объективной классификации в этом мире.
Через несколько минут Соня и Дуня усомнились в существовании пункта А. Это доставило им много приятных минут.

сцена 4

Mon, 11 May 2009 20:37:28 GMT

Сцена 4.

Парадный зал. Собранье. Присутствуют : Отец, Придворный поэт, Белена, Каналья, Живот, Извилина, художники, астрономы, строители.

Извилина:

Вы слышали? Внизу какое-то движенье,

И чей – то голос накликает пораженье

На все наши идеи и мечтанья.

Живот:

Твои грезы от плохого питанья.

Посмотри, как хороша котлетка баранья!

И соус недурен,

макни в него косточку и мякиш!

Пока не начали, закусывай, племяш!

За разговорами забудешь ты себя,

Совсем усохнешь.

Пока не начали, и студень весь дрожит,

И пышет жаром пончик!

Красавиц наших рой раскупорил вторую бочку.

Годятся в дочки,

а глазами так и водят.

Извилина:

Меня они нимало не заводят.

Живот:

От жизни надо брать, пока дают,

Алкать и рвать зубами, глоткой, нюхом.

Что ты глядишь такой ватрухой, атакуй!

Все, чем я счастлив был, добыто этим брюхом…

И через х…!

Извилина:

Вы дядя так смешны, остры – не по карману.

Среди строителей слышны волненья, пьет охрана.

Еще неделя – нас развеют как зерно,

Чтоб удобряли мы собою их владенья.

А вам – вам все равно,

пока не канет угощенье.

Король расстроен, но не кажет вида.

Нам нужен новый индивидуум,

Кто денег раздобудет, сгладит все легко,

И твердой дланью наведет порядок.

Но эти люди так тонки и так мягки,

А совесть в государстве хуже яда.

Белена:

Наталья, обернитесь влево.

Там будущая королева.

Каналья:

Вот эта темненькая? Едва ли.

И получше видали.

Белена:

Вы несправедливы.

Может, у нее приливы!

Каналья:

Подойдем, познакомимся с девчонкой?

Белена:

Как бы не оказалась с начинкой.

Каналья:

О чем ты?

Она требует капитальной починки.

Волосы не уложены, так устала с дороги,

Что оказались толстоваты ноги.

Белена:

Вот что значит мешать кровь. Слыхали?

Ее мать была официанткой в китайском ресторане.

А еще говорят, что в еврейках румянец пополам с грязью.

Каналья:

А что-то есть в этом обмане!

Но тебя выручают французские мази!

Придворный поэт:

Крошки, не ссорьтесь!

Алкоголь делает вас агрессивными.

Белена:

А вас, дорогой, таким пассивным.

Ваша судьба уже полчаса, как жует зубочистку.

Каналья:

Выпрямьте спинку и начинайте читать по списку!

Сначала немного романтиков, потом проклятых поэтов.

Только не Эзру Паунда, как в прошлую среду!

Не икайте и не вращайте глазами,

Как будто вы изучаете карту средневековой Казани.

Белена:

И между нами – снимите пояс из этой шерсти собачьей!

Каналья:

Что вы! Собачья шерсть приносит большую удачу!

Придворный поэт:

Спасибо, девочки, за поддержку.

Уж я вам в отместку устрою качественную задержку!

(в сторону: )

И, правда, выпью еще виски.

Она на меня смотрит.

Как низки эти две киски.

Я проклят.

Выпью еще немного, присмотрюсь, прицелюсь.

Она - среди грязи сияющая драгоценность.

Смотрит, и на груди цветет бледной россыпью

звезд колких стая.

Поцелуем ли старым моим, забытым на дальней полке,

ее красоту наверстаю?

Девушка с чемоданами:

Папа!

Живот:

Вернемся к нашим папкам…

Извилина:

К нашей ренте…

Ласкайтис:

Он занят и не слышит верно.

Живот:

(Отцу)

В таланте вашем сомневаться стыдно!

Извилина:

( в сторону)

Рассеянность его питает сытно.

Вы подходите, девушка, погромче говорите.

И за словами вашими следите.

Вы проходили курсы под его началом?

Ученики ему уж как родные чада.

Девушка с чемоданами:

Нет, что вы! Мы встречались частно.

И в час не брал он ни копейки за искусство.

Извилина:

Писали нечто?

Девушка с чемоданами:

Все как-то было устно.

Я плавала в предмете как умела,

Он не спешил бросать спасательного круга.

К предмету я столь сильно охладела,

Что в нем самом нашла себе досуга.

Извилина:

Как я вас понимаю. Сами ни черта не петрим,

Но узнаем себя в чужих заметках.

Талант присвоить так легко потом,

Когда просторным ливнем изольется он.

Не только вас он охмуряет этим даром.

Здесь каждый – жертва, мнящая себя пиндаром.

В любой момент источник он отключит,

И спрячет от волшебной дверцы ключик.

Уйдет сидеть за письма в кабинете

И думать только об обеде.

И если подглядеть – не сыщешь прозаичней:

Лекарства да счета в наличных.

Все как у всех, и даже с перебором:

Страдает он хроническим запором.

А тут под дверью, сторожа затишье,

Шатается, свой дар считая лишним,

Как эпидемия в безлюдном поселеньи,

Толпа бездельников все новых поколений.

Девушка с чемоданами:

Как правы точно, строгий вы певец.

А подпевалой, если любишь, быть не стыдно.

Вот мой отец. Ну, здравствуй, наконец!

Я поболтала с вашим злыднем.

Отец:

Привет, как ты похорошела!

Еще не завела серьезных отношений?

Занятия твои имеют ли финал?

Девушка с чемоданами:

Один был слишком вял,

Хотя влюблен и вежлив.

Другой как дым пропал

И променял меня на нежность.

Я по дороге завела интрижку,

Он оказался уличным воришкой.

Мне попадаются сплошные дилетанты.

Отец:

Среди разбойников все ищешь ты таланты!

Девушка с чемоданами:

С банкиром я связать себя хотела,

Но он храпел и верил в «Коммерсант».

Профессий всяких отсмотрела,

Но легок был мне каждый фант.

Отец:

Договорим мы после.

Этот франт

тебя узнать поближе хочет,

Будь к нему умела:

Стрела амура в почках заржавела.

Девушка с чемоданами:

(придворному поэту)

Я на вас смотрела.

Придворный поэт:

Я болен той болезнью,

Что от века досталась нам в наследство за долги.

Все шутят над уродством человека,

Спуская беспокойство в кабаки.

Мы остроумие оставим за порогом,

Оно не больше, чем сухой паек.

Устроим пир, но без семи пороков:

На жалость обменяем свой конек.

Девушка с чемоданами:

Про трудное детство вы рассказать решили?

Как вас хулиганы пришили?

Поверьте, я разделяю все ваши чувства,

Но не оставляйте за дверью искусство.

Давайте вести разговор с завязки, а не с кончины.

Я вас полюбила без всякой причины.

В тех взглядах украдкой прочла я так много печали,

что ей не мешает беспечность на добрых началах.

Придворный поэт:

Как только беспечность свои исчерпает ресурсы,

Зовите меня на интимные курсы.

Девушка с чемоданами:

( в сторону)

Какой-то ерунды мы тут наговорили…

Придворный поэт:

( в сторону)

А вы спускайтесь в сад, часа в четыре.

Ласкайтис:

Король оставил трон и оживлен гостями.

К любой фигуре что ни подойдет,

Она ему своими хвастает страстями,

И распороть готова личной жизни крой,

Чтобы его услышать мненье,

А мне на ум ни пенса не идет.

На троне мантия …Хвосты, каменья.

То горностая лапки задрались,

И пахнет, верно, мертвечиной,

Но для меня в них целый мир и рай,

разглядывать детали чинно.

На суд не выносить восторг!

Ни с кем не поделиться!

И бирка чудная – московский Военторг!

Безделицей упиться!

Шампанское рекой, коньяк уснул в тепле,

А дамы по старинке хлещут виски.

Смешаем мы напитки в голове,

Чтоб новыми казались мысли.

И только в оркестровой яме бродит соль,

Как перед поцелуем дышат скрипки.

Я мелок сам, но счастье видеть боль

Чужого горя и улыбки.

Пойду и обопрусь об эту снасть.

А музыканты сверху большей частью лысы!

Ах, как бы не упасть и в яме не пропасть!

Уж лучше отсидеться за кулисой.

Менеджер, заблудившись в дороге, едет в замок, виднеющийся на горизонте.

Островский:

Какой-то замок. Тормози.

Я пил неделю; эти переезды и таможни

Меня свели с ума, и хочется вонзить

Какой-нибудь порожней телке.

Таксист:

Здесь не найдете то, чего искали.

Разве что пиво дешевое, хинкали.

Островский:

Вези меня куда-нибудь,

А там посмотрим.

Таксист:

Я дальше не поеду: незнакомый путь,

Посты охраны и рабочие поселки.

Светиться мне не к спеху,

Добирайтесь пехом.

А если ездить с шиком вам пристало,

То золотите ручку крупным налом.

Островский:

Пустое. Я нормально заплачу.

Дави на газ, и чтобы через две минуты

Лежал я ванне из австрийских страз.

С такой валютой

ты будешь первый ловелас.

Таксист:

Вот это дело! Пассажир не из простых!

Я с вами ближе познакомиться хотел бы.

Случайно забрели сюда или по делу?

Островский:

Дружок, остынь.

Тебе плачу я также за молчанье.

Пока я не нырну в свободный чан,

Ни звука, понял?

Не дай бог, сболтнешь,

Прибью на месте как мокрицу.

Прекращай галдеж.

Таксист:

Я понял, я молчу.

Сумеем мы договориться.

продолжение

Mon, 11 May 2009 20:35:59 GMT

Сцена 3.

Подвал замка. Посреди комнаты сидит Ио. Перед ней стоит пузырек с ядом.

Яд.

Я – лекарство простое.

Два, три компонента,

еще отдушка.

В малых дозах безвреден,

но вызываю воспоминания и одышку.

Живу почти в каждом предмете

ежедневного пользования,

Пользуюсь спросом.

Но никто не видел,

каким я бываю взрослым.

Уже пятнадцать лет,

как собираю силы,

В отдельном сосуде,

древнем и красивом.

У меня поменялась окраска,

даже вредные привычки -

по молодости хотелось травить ограниченных личностей.

Теперь вот сижу, в зрелом великодушии, собираюсь с мыслями.

Хорошо иметь своим сосудом гения или единомышленника.

Хорошо также расти в мускулистом, беспечном теле.

Я – вещество простое,

а вы чего от яда хотели?

Но теперь мне выдался выдающийся случай,

Такой выдается раз в вечность.

Отравить того, к кому испытываешь чувство, глубоко личное.

Кем был воспитан и выучен,

С бактерии до эликсира.

Я волнуюсь как перед экзаменом,

как перед медицинским консилиумом.

Все мои качества и способности

Должны проявиться в полную силу.

Ио:

Вода течет,

Течет под человека рассеянным взглядом.

Моя жизнь из бурной реки превратилась в ручей.

Был у меня ребенок, теперь он ничей.

Я подновлю мой ручей ядом.

Он хочет строить новый город, но без меня.

Я нашлю на него потоки воды и огня.

Хор землекопов за стеной:

Эти стены как больные зубы,

У нас есть сверла.

Кто грызет гранит науки! -

среди нас - саперы.

Им нужна вода,

А у нас с обменом веществ все в порядке.

Будет рекой течь пиво по нумерованным грядкам.

Ио, Яд, Хор землекопов:

Соединим наш и ваш духовный трепет!

Главное, не сомневаться в целях и pr-методах!

Раскачаем стены, выбьем ставни,

А вас изваяем в камне.

Яд:

А как же чувство,

Глубоко личное?

Ласкайтис:

(вбегает)

Мамаша, что вы так расшумелись неприлично?

Приехали спонсоры, а вы тут устраиваете концерты.

Даже в кулуарах слышно, и в домовой церкви.

Никто не верит ни голосам вашим, ни виденьям!

Ложились бы спать и не мешали капать деньгам!

Девушка с чемоданами:

Куда вы привели меня, Ласкайтис?

В этой комнате так темно,

что можно упадайтис и что-нибудь сломайтис.

Давайте мы пойдем в другую залу и будем развлекайтис.

Так грустно начинать знакомство с этим замком

В трущобах низких, с ядовитым запахом.

Ласкайтис:

Еще секунду.

Вам укол я сделаю,

и будете вы спать до следующего дня.

Ио:

Какая-то забота спустилась на меня.

Тот голос за дверьми

Меня тревожит страшно.

Ласкайтис:

Какие голоса, помилуйте, мамаша!

Я в эту чепуху не верю!

Поэт опять забыл выключить свое стерео.

(в сторону)

Какая ситуация тупая: мать и дочь

друг о друге ничего не знают.

Но это не мои проблемы, я тут третий лишний.

Пускай король решает, он у нас отличник.

Яд:

Наш замок полон странных звуков и движений.

Мычат лопаты, звуки половых сношений.

И за рекой стучит коров отара.

От страха изо рта не выйдет пара.

Девушка с чемоданами:

Я папу расспрошу об этих комнатах.

Скрывают что-то от меня. Так холодно.

Пошла наверх, искать других людей,

А этот секретарь такой бездельник:

И чемодан не взял, таскай его сама,

Прислужлив только на словах.

Яд:

Какая плоть, какая стать!

Умна, мила, вот тут бы покопать!

Внедриться тихой сапой, свить себе подстилку.

Но чувствую - другой раствор уже течет по жилкам.

И кровь одна, и темперамент схожий,

А на отца ни капли не похожа.

Комедия

Mon, 11 May 2009 20:30:07 GMT

В замке

Комедия – рифма

для семейного просмотра

в 2-х действиях

Действующие лица:

Придворный поэт, 37 лет

Островский, заезжий менеджер по продажам строительных материалов, 34 года

Отец, король, 60 лет

Ласкайтис, секретарь короля, 27 лет

Девушка с чемоданами, дочь короля, 20 лет

Водонапорная башня, новодел

Таксист

Ио, сумасшедшая королева, 45 лет

Живот, первый учредитель

Извилина, второй учредитель

Спонсор

Яд, 15 лет выдержки

Белена, Каналья, первые красавицы

Чернорабочие - строители, землекопы, художники, астрономы, люди.

Действие первое.

Сцена первая.

На сцену выбегает секретарь Ласкайтис. Сцена представляет собой спальную комнату, посредине большая кровать. Заглядывает под нее, что-то ищет.

Ласкайтис:

Который час?

Вечность, - великий отвечал.

Уже двенадцатый. За это время даже у меня успели вырасти усы,

А я все не могу найти еленины трусы.

Чрез час собранье, не готов отчет.

Ее трусы всегда я знал наперечет:

Такие, с бантиком, с виньеткой, с поль-де-коком,

Ох, чувствую, мне эта сцена выйдет боком.

Приятно быть у милой на посылках,

но эта шутка пахнет ссылкой.

И говорят, не ночевала дома.

Так я и чувствовал: Ласкайтис, жди содома!

Ну, где же обе – где Елена, где Наталья!

Ах, черт возьми вас, Белена, Каналья!

(расстраивается):

Ах, мои усики, ах, мои лапки! (встает, уходит)

Под простыней оживление.

Белена:

Поэт, вы мне ногу прижали.

Каналья:

А мою совсем раздавили.

Придворный поэт:

Не давите на жалость.

Ну, разве что малость пошалили.

Белена:

Знаете, кто вы? Вы - холодный вегетарианец.

Каналья:

Засранец.

Придворный поэт:

Девушки, я … провинциальный ницшеанец.

Белена:

Уговорите короля, вы имеете на него влияние.

В самом деле – скоро мы будем просить на улицах подаяние.

Каналья:

У меня порвались колготки, стоптались туфли и кеды.

Белена:

Мы полгода не ели суши, одни комплексные обеды.

Каналья:

Напишите, в конце концов, длинную оду.

Вам что-нибудь платят?

Придворный поэт:

В стране кризис, и оды вышли из моды.

На две суши хватит.

Белена:

Напишите про эту дурацкую водонапорную башню.

Придворный поэт:

ШШШШШ! Кто-то идет, сворачиваем шашни!

Заходит король.

Король:

(про себя)

Дочь моя, я очень и очень болен, сам не знаю, откуда взялась эта боль.

Приезжай скорей, я буду очень доволен,

Мы погуляем на воле, в зеленом поле,

Развеем по ветру всю нашу старую хворь!

Придворный поэт:

Доброе утро!

Король:

А, это ты! Как дела? Все кувыркаешься по чужим постелям?

Занялся бы лучше делом.

Слушай, тут такая затея.

Придворный поэт:

«Шопенгауэр – детям»?

Король:

Вот что ты все зубоскалишь, я же тебя знаю с детства.

Учился на одни золотые медали … у тебя ведь доброе сердце.

Напиши-ка ко дню открытия башни приличную оду.

В старом стиле, будет чаепитие, придет много праздничного народу.

А потом все уж напьетесь на презентации, я обещаю.

Придворный поэт:

А как же дотации? Телки к чаю?

Король:

Знаешь, знаешь, за границей у меня есть дочь.

Вот напишешь оду, выйдет замуж в ту же ночь.

Она девка и с характером, и с лицом,

Если ты себя покажешь молодцом.

Придворный поэт:

Дочь – это странная вещь.

Женюсь на лице отца.

Лучше бы у нее не было этого, как его, фамильного лица.

Бросит – скандал и позор на всю страну,

Скажут, что как поэт тоже дал слабину.

Крепок орешек, скажут, для зубов поэта.

Эта девочка сделана не из сопливых сонетов.

Король:

Что ты бежишь впереди паровоза.

Я тебе дал наживку.

Хочешь – глотай,

хочешь - развлекай

пастозных студенток из Ижевска.

Что ты в самом деле трусишь,

не маленький мальчик,

Скоро сорок.

Все, я пошел проверять смету,

в наш новый красивый город!

Белена: (Каналье, под кроватью)

Ну, устроим мы ему испытанье!

Отомстим за все наши страданья!

Не получит он невесту, хоть ты тресни!

Каталья:

Ты права,

и жизнь становится интересней!

Придворный поэт:

Дочь – это странная вещь.

Знаю, что готовит мне время задачу по силам.

Где она эта девушка, я возьму ее изо всей силы!

Сердце давно истаскалось по умной, красивой!

Так одиноко, и даже жж давно не приносит радости.

Король одинок и болен, я утешу его в его тихой старости.

Прибегает Ласкайтис.

Ласкайтис:

Ах, мои усики, ах, мои лапки!

Ух, надает мне король по шапке.

А что это там виднеется? Такси?

И номера заграничные.

Придворный поэт:

Мерси.

За информацию.

Одеться, что ли, приличнее.

Сцена 2.

Девушка с чемоданами:

(едет в такси)

Какой ландшафт спокойный, и пейзаж приличный.

Так редко чувствую себя отлично.

Погода ясная, в полях лежат коровы.

На горизонте черепица красной кровли.

Я отдохнуть душой надеюсь здесь, как в детстве,

Но приключений все же жду и в этой местности.

И после всех тревог я обниму отца.

И может быть, останусь до конца.

Таксист:

Приехали! Вынимай, красавица, свои чемоданы.

Что ты в них носишь, любовные романы?

Давненько не был в этих рощах, с армейских пагонов.

Весь мир живет по другим законам.

Хотели с товарищем снять проститутку,

Но здесь одни сумасшедшие институтки.

Важные,

а бухают как сапожники.

Хотя не похоже,

чтоб сапожники так бухали.

За этим поворотом шашлычная, пиво дешевое, хинкали.

Рабочий поселок как мушиный помет чернеет.

Строят они вон ту дуру, водонапорную башню. Она их, что ли, согреет.

Девушка с чемоданами:

Спасибо, дальше доберусь ногами.

Таксист:

Смотри, не кокетничай с батраками.

Они с бодуна из тебя сделают оригами.

Доберемся и сюда, настроим торговых точек,

будут рабочие места, где провести досуг, с кем - ночи.

Чтобы жили как люди, на стабильной зарплате.

Что языками лизать! В жизни надо думать о двуспальной кровати.

(уезжает)

Девушка идет по дороге в сторону замка.

Рабочий:

Здорово, пизда!

Хор землекопов:

Звонит гонг, мы встаем на работу,

По пути давим больную зевоту.

Наши тела слабые и тяжелые от недосыпа и похмелья,

А кто-то в новостройке празднует новоселье.

Наши лица черны от темной пыли и земного жира.

Рабочий:

А кто-то дома читает Андре Жида!

Хор землекопов:

Нам не о чем разговаривать, кроме работы и пьянки.

На выходных некрасивые жены стирают наши портянки.

В них нет ни вкуса, ни чувства, одна только жадность.

Мы прогоним жалость и разорвем всех ножами!

Девушка с чемоданами:

Это ромашка, а это лютик,

Это клевер, а это прутик.

Рабочий:

Ты, пизда, не финти, не финти!

Побыстрее уходи, пропади!

Мы нарвем травы сухой и ветвей

И погладим до голубых до кровей!

Девушка с чемоданами:

Это корова, язык фиолетовый,

Лежит и жует сено летнее.

Ей бы мою среднюю зарплату.

Это книжка, это лопата.

Я не даю ни молока, ни просто.

Это пшеница, это просо.

Хор землекопов:

Эй, на стреме! Кто-то идет по дороге.

С приказом от короля его секретарь убогий.

Вот посмеемся над малым, не повезло в жизни.

Выглядит педерастом, а на баб встает как двужильный.

Ласкайтис:

Ах, мои жабры, волосики,

Челочка и подтяжки!

Я ослеплен и влюблен как ни в одну мордашку!

Рабочий:

Ну, это с большой натяжкой!

Ласкайтис:

Я секретарь Ласкайтис, буду вашей мультяшкой.

(рабочим):

Тот, кто будет на меня обзываться,

может без работы остаться!

Рабочий:

Шел бы ты отсюда кривляться!

Хор землекопов:

Если б не тень твоего короля,

Мы бы под тем вот кустом закопали тебя!

Голова бы твоя как кочан капусты торчала

И еще долго о помощи бы кричала!

Девушка, а вы забирайте свои торбы с харчами.

Некуда тут светить своими очами.

Ласкайтис:

Не обращай на них вниманья.

Они всегда дуются в день собранья.

Ждут, что сегодня повысят зарплату,

А не повысят, так будут стучать на площади в свои долбанные лопаты.

Пойдем, я тебя познакомлю со всеми!

Нам-то некуда деться,

У нас каждый день веселье!

В Елене с Натальей найдешь ты нежных подруг и наперсниц.

Что это, кашка?

Девушка с чемоданами:

Это ромашка. Такой большой выбор! Кому же отдать сердце?

Урок

Mon, 11 May 2009 18:57:56 GMT

Урок

Первак читал во весь голос. Таня приклеивала жвачку под парту и смотрела на меня так, как будто она что похуже делала там, под этой партой. Я уже раз пятый обводил в журнале свою подпись. Ничего бы путного не получилось, - пытался сказать я Тане, бросая на нее значительные взгляды, но вместо этого говорил ей совсем другое, и все пропустил мимо ушей. Первак сел: оказывается, он уже дочитал. Мне больше нравилось, когда читал Рыжик. По правде сказать, он был моей фавориткой. У Рыжика опухшее, но дерзкое лицо, и читал он с достоинством, которому позавидовал бы сам Чайльд Гарольд.

-Рыжик, пробил твой звездный час, - сказал я. Зажги нас.

Он встал – как всегда с расстегнутой ширинкой, с копной каких-то мертвых волос, закатил глаза к электрической лампочке и начал:

Свободы сеятель пустынный

Я вышел рано, до звезды.

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя,

Но потерял я только время, благие мысли и труды.

- Знаете, с чем рифмуется бразды? – навалился локтями на парту Первак - с преждевременными усами над негритянской верхней губой. Он, видимо, думает, ему за это дадут Нобеля.

- Нобелевская премия, - говорю я. На таких губах к месту смотрятся шрамы. Я знаю, с чем рифмуется.

Все ждут. Краем глаза – на первую парту. Она рада, что я знаю, с чем рифмуется и почему-то это имеет отношение к ней. Звонок. Ну, я и не должен был говорить. Она подходит забрать журнал, я вижу ее ногти, выкрашенные в разные цвета. Она спрашивает:

- А что у меня будет в четверти? – и проводит ногтем черту под своей фамилией. Во мне просыпается злость. Ты сама не знаешь, на что нас обрекаешь. Ты думаешь, я такой безответственный мудак. Я очень ответственный, черт, вся моя беда в этом. Тем не менее, я наклоняюсь к ней и говорю:

-Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Рыжик слюнявит мертвые волосы и, танцуя, выходит.

Она улыбается моей находчивости.

- Стереть с доски?

Я спиной чувствую, как она стоит там, дольше обычного. Вышла. Не оборачиваться. Встаю, смотрю в окно. Футбольное поле, разлинованное на четыре куска. Новый дерн, подаренный мэрией. Как хорошо будет наконец-то выйти туда, закурить сигарету. Я беру ключ, и вдруг во всю доску светится надпись мелом - «Трахни меня». Я постоял как дурак, и, попав в замок с первого раза, что мне не удавалось никогда, вышел.

У служебного входа разгружали машину с хлебом, от него шел пар. Чья-то крылатая голова мелькнула рядом; я узнал Рыжика. Я сел на скамейку, закурил, подошли два подонка из десятого «а». Они стали играть в квадрат. Рыжик кивнул мне, сел, в руках у него была буханка. Он отломил кусок, из недр мякиша пар валил чуть ли не столбом, дал мне. Подонки чему-то ухмыльнулись, покосились на нас. Мяч угодил Рыжику прямо по губам. Он сплюнул.

-Сиди, - сказал я.

Подонки вошли во вкус: в меня они не решались целиться. Казалось, мяч возвращается к нам как заговоренный. У него уже была окровавлена губа. Он вопросительно посмотрел на меня.

- Сиди.

Подонки устали, закурили и отошли в сторону на совещание. Рыжик рядом со мной плевался кровью, ему неудобно было есть. Я расковырял в его буханке нору и стал греть в ней пальцы: было холодно. Один из подонков, пижон с плохой кожей, направился к нам, в руке он держал сигарету.

- Сигаретки не будет?

- Минздрав предупреждает, Егоров, - сказал я, - Пушкина сдашь, кури хоть в кабинете директора.

- А не пошел бы ты, - сказал он беззлобно, - с падлой закорешился.

- Ну, что пойдем, падла, - сказал я Рыжику, - рану промывать. Он радостно улыбнулся. Мы вернулись в школу. Он встал над раковиной, снял свитер; на его мраморной спине хотелось что-нибудь написать. Подошла Агриппина Ивановна, завуч, помешанная на растениях. Ее класс похож на парник.

- Женя, - она распахнула дверь. В ее грудь можно было засунуть целый шкаф с лекарствами, еще несколько стульев и огнетушитель. Я никогда не понимал, зачем расширять площадь, раз есть Агриппина. В этой тетке было места, как в санатории. Мы зашли в класс биологии – нечем дышать – везде стояли горшки с табличками, на которых были написаны латинские названия с пояснениями. Я прочел:

«Saponaria officinalis L. Мыльнянка, собачье мыло. Венчик белый. Листья продолговато-эллиптические, с тремя жилками, по краю остро-шероховатые. Свое название растение получило благодаря способности корня мылиться при растирании с водой. Корень в виде порошка способен возбуждать сильное чихание».

Она вздохнула.

-Женя, вы знаете про Рыжика?

«Platanthera bifolia Rchb. Цветки белые, неправильные, собранные в редкую кисть. Цветет в конце мая и в июне. По лугам, кустарникам, лесам. Издает прелестный аромат, преимущественно в сумерки, когда в изобилии выделяет пахучие вещества. Посещается ночными бабочками».

-Не знаю. Я отвернулся от нее в окно, но и там было скучно.

Она наклонилась ко мне.

-Его ведь завтра заберут.

«Viola odorata L. Корни и свежие цветы имеют незначительное медицинское применение. Из цветков добывают эфирное масло. Во Франции используют как рвотное средство».

Подонки забили гол.

- Уже завтра? А я думал, мы в среду сочинение напишем.

Агриппина приняла вид чудовищно уставшей пожилой женщины.

-Теперь не до сочинений. В лучшем случае будет вам письма писать. Эпистолярный роман. Это теперь модно – писатель с криминальным прошлым.

Рыжик фыркал над раковиной.

- В тихом омуте, сами знаете. Какой артист погибает. Она с жалостью посмотрела на меня:

-И вам задурил голову.

«Impatiens noli tangere L. Недотрога, прыгун. Цветки неправильные, желтые, со шпорцем. Шпорец образован чашелистиком. Название недотроги дано растению за способность его плодов при прикосновении к ним быстро растрескиваться и с силой выбрасывать семена. Животные и птицы, проходящие сквозь заросли недотроги, обсыпаются ее семенами и разносят их. Растение имеет очень нежные, испаряющие листья. Если сорвать его, то оно быстро вянет вследствие сильной потери воды. По всей вероятности, растение ядовитое».

- Может, вы ко мне сегодня зайдете? Есть пожрать, – спросил он, когда она ушла.

Родители как всегда лежат вдвоем и смотрят телевизор. Я никогда не видел его папу, только слышал, как он переворачивается на диване. По всем признакам, это был большой человек.

- Борща. – сказала мама Рыжика. Она открыла холодильник и достала холодную кастрюлю.

- Ты опять понесешь ему в комнату?

-Рыжик, у него болят ноги, ты же знаешь.

- А у меня душа болит! Эта свинья сегодня ест уже четвертый раз! Что за фигню вы там смотрите?

В комнате кто-то ворочается.

-«Россия с ножом в спине»! – голос папы Рыжика как будто согнул капитальную стену. – Документальный!

Рыжик беззвучно хохочет и его лицо напоминает мне мерзкую маску.

- Ирина! Ты все пропустишь!

Мама, с опаской оглядываясь на сына, достает из холодильника две куриные котлеты весом с пушечное ядро.

Документальный для папы Рыжика – синоним правдивого. Рыжик наливает мне борща, его руки слегка трясутся, он оставляет на ободках тарелки ярко-малиновые капли.

- Шурок идет, - говорит он. Спрячьте сигареты.

Вошла его сестра и, не раздеваясь, легла на кровать.

-Эй, препод, харе жрать! Поставь какой-нибудь рульный музон.

Препод - это я. Дважды она пыталась меня изнасиловать, но у меня не было настроения. Иногда мне хочется выбить ей зубы – так я ее ненавижу. Я пошел искать рульный музон, но, честно говоря, нашел только диск Моцарта.

- Моцарт, - говорю я ей. - Покатит?

Но она уже спала. Я довольно долго смотрел на нее. В принципе она даже была ничего: светлые волосы, прямой нос, губы хорошо очерчены, чистый лоб. Она открыла рот. Рыжик засмеялся. Во сне с ее лица наконец-то смывались все дрязги.

- Ты чего? - спросил я шепотом.

- Шурок обоссался! – сказал он в полный голос.

Тут только я заметил. Он пошел к родителям на педсовет. Папа, насколько я слышал, даже пытался встать с кровати.

-Ну, я пошел, - сказал я.

- Вы приходите еще, - сказал Рыжик. Надо белье поменять. Он держал в руке какие-то тряпки.

Через полчаса мы встретились на Невском и пошли в бар. Там было накурено как в аду, хотя еще только семь вечера. Меня схватили Близнецы и потащили к стойке. Они спросили хором, сколько мне водки. У меня в глазах двоилось. Сквозь дым я видел только ее тонкую руку с новыми зарубками. Она – это Робинзон Крузо. Если меня нет больше недели, она начинает вырезать их у себя на руке. Когда-нибудь она окончательно испортит себе кожу. Эта рука то выплывала из дыма, то ныряла в него обратно – она поправляла волосы. Все верно –семь: меня не было ровно неделю. Неожиданно на мне повис Студент, от него пахло духами, он купил новый шарф в шотландскую клетку, который на нем сидел как петля на повешенном. Под кожаной курткой у него ничего не было – и это в ноябре.

-Eugine! Оne gin! – крикнул он мне и бармену, рассыпая по стойке деньги.

- Знаешь, - говорил я ему спустя пятнадцать минут, - всю литературу двадцатого века можно уложить в одно предложение: «Я выпил чашку кофе и закурил». Из угла на меня смотрело лицо Северюхина – культового писателя, он слышал последнюю фразу и подмигнул. Он уже надрался и хотел обсудить свой культ, но мне сегодня было не до него.

Потянув ее за шелковый рукав, сказал:

-Пора сваливать отсюда.

Потом я сидел напротив на мягком диване и курил. Из окна на меня смотрел шпиль Адмиралтейства. Ее худые, как иголки, пальцы. Смешной профиль. Платье, которое она одела для меня – какое-то серое, шелковое, очень красивое. Она открыла сервант и налила мне рюмку коньяка.

- Ты пишешь что-нибудь? – и по ее тону я понял, что она сама не пишет ничего.

Ее я не мог обманывать. Но и рассказывать все тоже не хотелось.

Надо было срочно с ней заниматься любовью, а то мы договорились бы до разговоров. Но мне было тошно. Я подошел к книжному шкафу – все книги здесь я знал наизусть, потом подошел к камину – да, у нее был камин, и над ним висел портрет ее дедушки в золотой раме – он как будто съел что-то несвежее, так он выглядел на портрете.

- Дедушка в золотой раме. Девица на выданье, - сказал я.

-Что-то ты невеселый.

Я подошел сзади и укусил ее в шею. Она была довольна.

- Да нечего рассказывать. Надо работу искать, - сказал я.

- Младшим научным сотрудником? В музей Хлеба?

-Язва.

Началась погоня – она прыг – я опрокинул туалетный столик красного дерева, чуть не разбил какой-то антиквариат, и от страха, что он стоил целое состояние, влюбился в нее еще больше– она прыг – но не успела - погоня закончилась на диване.

-Живешь в каком-то старье, среди трупов!

После мы лежали, я опять курил. Внизу сигналили машины. Пробка.

- Твой дед был отличный парень.

- Мой дед был герой. Как и ты.

Спускаясь по лестнице, я увидел в окно, что небо прояснилось. Во дворе кто-то пел. Голос иногда звучал как из колодца, а иногда чисто и звонко. Она еще стояла в дверях, смотрела, как я спускаюсь. Ее фигура в темноте была как бы восковой, но еще нежной. Я спустился на два пролета вниз, и вдруг кто-то из темноты ударил меня в живот. Мне стало смешно – ведь у меня в запасе было столько героизма, о котором они и не догадывались.

-Что за фигня? – сказал я, смеясь.

Меня ударили второй раз – надо же, сообразил я, - ножом? – в это с трудом верилось. Первый раз я видел столько собственной крови, довольно красивого, ровного цвета. Она испачкала рубашку. Наверно, надо было зажать рану. Почему-то я вспомнил сказку про мальчика, который заткнул пальцем пробоину и спас город от наводнения. Их было трое или четверо. Я улыбнулся.

-Что-то вы ребята очень серьезные, - сказал я, радуясь своему спокойному голосу.

Они переглянулись. У одного по лицу были разбросаны веснушки – как мелкая крупа - греча или просо. Я посмотрел на него так, как смотрю на девушек, с которыми хочу познакомиться – это получилось не специально, но было поздно.

-Постой, - сказал я, задыхаясь смехом, - ты не то понял.

Он подошел резко. Я мог бы ему рассказать что-нибудь. На шее у него была маленькая татуировка, какой-то цветок, типа фиалки. Он обернулся, чтобы убедиться в поддержке остальных, и мышцы на шее скрутились. Мне показалось, что цветок двигается, пробивается наружу. Те вроде бы забыли о нас и говорили между собой. Вдруг один из них приказал: «Вставь этой мокрозадой!» Он колебался. Мои глаза, видимо, что-то сказали ему. От его джинсовой куртки шел теплый, домашний запах. Борщ? - подумал я. Во дворе все еще кто-то пел.

-Ну, давай, сука, я еще живой, - сказал я. И он послушался.

во дворах рубинштейна

Mon, 11 May 2009 18:30:01 GMT

дуня и соня любят сдавать экзамены

Mon, 11 May 2009 17:00:46 GMT

Началось "школой гармонической точности", а закончилось, конечно, "а как ты думаешь, у кого х... больше" ... - это Соня решила написать интригующее вступление...
да...потом она остановилась в задумчивости и почесала лапкой ухо. Если по-честному, то Соня и Дуня ненавидят жж и всю эту писанину. Есть дела и поважнее...Дуня знакомится в строительных магазинах, а Соня...Соня либо спит, либо курит, либо пишет. Соня пишет эпос - эпос всей своей жизни, а Дуня любит делать маски для лица.

http://az.lib.ru/p/pushkin_a_s/text_0220.shtml